Война в Иране обнажила ограниченное влияние России и слабые позиции Путина

Конфликт в Иране стал моментом истины для Москвы и лично Владимира Путина.

Российский президент оказался почти незаметным участником иранской войны: он лишь эпизодически комментировал происходящее и не сумел оказать заметного влияния на развитие событий. Это наглядно демонстрирует реальные масштабы влияния России при нынешнем руководстве, резко контрастируя с воинственной риторикой наиболее активных представителей кремлёвского аппарата.

События вокруг Ирана закрепляют представление о современной России: несмотря на агрессивную риторику, страна постепенно превращается в державу второго эшелона, на которую события влияют больше, чем она влияет на них. Хотя Россия по‑прежнему остаётся опасным игроком, её всё чаще нет за столом, где заключаются ключевые мировые договорённости.

Спецпредставитель российского президента Кирилл Дмитриев регулярно использует жёсткие заявления в адрес западных союзников на фоне напряжённых отношений с США, с которыми Москва пытается вести диалог о перезапуске двусторонних отношений и урегулировании войны против Украины.

Так, он недавно утверждал, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В другом выступлении Дмитриев назвал Киэра Стармера и ряд европейских лидеров «разжигателями войны из Великобритании и ЕС» и «лидерами хаоса». Аналогичную линию, но в ещё более грубой форме, проводит заместитель председателя Совета безопасности РФ Дмитрий Медведев.

Смысл такой риторики прозрачен: попытка поощрить односторонний подход Вашингтона, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и использовать любые трещины внутри НАТО. Однако реальное положение дел самой России выглядит куда менее благополучно.

По оценке Центра Карнеги «Россия–Евразия», страна превратилась в «экономически почти безнадёжный случай», погрязнув в тупиковой и крайне затратной войне, последствия которой общество может не преодолеть ещё очень долго. Институт исследований безопасности ЕС описывает отношения между Россией и Китаем как глубоко асимметричные, при которых Пекин обладает гораздо большей свободой манёвра, а Москва фактически выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО способны возражать США, что ярко проявилось во время иранского кризиса, к раздражению президента Дональда Трампа. Может ли Москва столь же уверенно отказать Пекину – большой вопрос.

Европейская комиссия указывает, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с 45% импорта на момент начала полномасштабной войны до 12% к 2025 году. Принято и решение о поэтапном отказе от оставшихся поставок, что фактически обнуляет ключевой рычаг давления Москвы на Европу, который формировался десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на европейские столицы выглядят скорее как проекция собственных слабостей.

Официальная риторика настаивает на слабости Британии, Франции и Германии, однако факты говорят об обратном: именно Россия застряла в изнурительной войне против Украины, ограничена в отношениях с Китаем и вытесняется из энергетического будущего Европы. Громкие заявления не демонстрируют силу Кремля, а лишь подчёркивают уязвимость страны.

Один из ключевых штрихов иранского кризиса – посредническая роль Пакистана, который содействовал достижению соглашения о прекращении огня и готовит следующий раунд переговоров. Дипломатические усилия сосредоточились вокруг Исламабада, а не Москвы.

Россия не стала центром этой дипломатии, причём даже в ситуации, когда её фактически последний союзник на Ближнем Востоке столкнулся с экзистенциальным вопросом о собственном будущем. Москва оказалась не востребована как ключевой переговорщик.

Сегодня Россия – это держава на обочине, а не незаменимая сила. Ей недостаёт доверия и авторитета, чтобы выступать в роли кризисного модератора. В итоге страна превращается в наблюдателя с ограниченным набором интересов, а не в архитектора урегулирования.

Когда появились сообщения о том, что российская сторона предоставляет иранским силам разведданные для ударов по американским объектам, в Белом доме отнеслись к этому без особого внимания – не потому, что такая информация обязательно ложна, а потому, что она мало влияет на реальную ситуацию на поле боя. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Россией и Ираном так и не стало полноценным пактом о взаимной обороне, что фактически отражает ограниченные возможности сторон прийти друг другу на помощь.

Наиболее весомым доводом в пользу влияния России в иранском кризисе можно считать не стратегические, а экономические факторы. Доходы страны выросли благодаря скачку цен на нефть после сбоев в Персидском заливе и решению США частично ослабить санкции против российских энергоресурсов. Однако это результат благоприятной конъюнктуры, а не демонстрация способности Москвы управлять конфликтом или сдерживать его эскалацию.

До этого экспортные доходы РФ заметно сокращались, бюджетный дефицит становился всё более чувствительным политически, и расчёты показывали, что война в Иране фактически удвоит ключевые налоговые поступления от нефти в апреле – до примерно 9 миллиардов долларов. Для российской экономики это ощутимое временное облегчение.

Но подобный рост доходов нельзя считать доказательством глобального лидерства. Оппортунистическое использование внешних обстоятельств не равно устойчивому влиянию. Страна, которая зарабатывает на изменении курса Вашингтона, остаётся скорее случайным бенефициаром чужой политики, чем инициатором глобальных трендов. И столь же быстро ситуация может развернуться в противоположную сторону.

Куда более крупной проблемой становится постепенное сужение пространства для манёвра России в отношениях с Китаем. Исследователи ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в уровне зависимости», который даёт Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай при росте издержек способен изменить курс и переориентировать свою политику. Россия же обладает куда меньшими возможностями для манёвра, поскольку всё сильнее зависит от доступа к китайским товарам, технологиям и рынкам сбыта, а также от экспорта в КНР подсанкционной нефти, который используется для финансирования войны против Украины.

Такое положение даёт куда более точное представление о нынешней иерархии, чем упрощённые тезисы об «антизападной оси». В этих отношениях Россия не является равноправным партнёром Китаю: она занимает более стеснённую и зависимую позицию.

Эта асимметрия, вероятно, станет ещё заметнее в контексте перенесённого на 14–15 мая визита президента США Дональда Трампа в Китай. Для Пекина главный геополитический приоритет – устойчивые отношения с Америкой как с соперником‑гегемоном.

Стратегическое партнёрство с Россией, хотя и имеет значительную ценность для Китая, в конечном счёте остаётся второстепенным по сравнению с задачей управления отношениями с США, от которых напрямую зависят ключевые приоритеты Пекина: вопрос Тайваня, влияние в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировая торговля и потоки инвестиций. Россия, чьи важнейшие внешние связи во многом определяются решениями Китая, в такой конфигурации не может претендовать на вершину мировой системы, действуя фактически под чужими ограничениями.

Несмотря на всё это, у России и лично у Путина остаются инструменты воздействия, пусть и не системного масштаба. Москва по‑прежнему способна усиливать гибридное давление на страны НАТО с помощью кибератак, вмешательства в политические процессы, экономического принуждения и агрессивной риторики, включая более открытые намёки на ядерное оружие.

Россия может попытаться усилить давление на Украину в период нового наступления, пока дипломатические усилия не дают результата, в том числе чаще применяя новейшее гиперзвуковое вооружение, такое как «Орешник». Москва также способна углубить негласную поддержку Тегерана по мере затягивания войны, повышая издержки Вашингтона, хотя подобный курс чреват срывом возможного прогресса в отношениях с администрацией Трампа по вопросам Украины и санкционного режима.

Эти сценарии представляют собой серьёзные угрозы, но в стратегическом плане остаются лишь тактикой «спойлера» – поведением игрока, который может мешать и подрывать, но не в состоянии последовательно формировать дипломатическую повестку или навязывать желаемые решения с опорой на подавляющее экономическое и военное превосходство.

По сути, Кремль всё ещё располагает определённым набором карт, но это карты участника с объективно слабой рукой, который всё больше полагается на блеф и демонстративную жёсткость, а не на реальную способность диктовать условия мировой игры.

Между тем последствия войны против Украины для российской экономики продолжают нарастать. Масштабные атаки украинских беспилотников по нефтяной инфраструктуре уже привели к рекордному снижению добычи нефти в РФ: по оценкам, в апреле объёмы могут быть на 300–400 тысяч баррелей в сутки ниже среднего уровня первых месяцев года.

В сравнении с показателями конца 2025 года падение добычи способно достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что создаёт дополнительное давление на экономику и бюджетные доходы.

Параллельно в Евросоюзе обсуждаются меры, которые затронут тех россиян, кто непосредственно участвовал в боевых действиях против Украины. Страны ЕС рассматривают инициативу о запрете въезда таким лицам на территорию объединения. Соответствующее предложение должно быть представлено на заседании Европейского совета, запланированном на июнь текущего года.