Военная экономика России: тяжелое наследство и хрупкий потенциал для перехода

С завершением войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся ядром повестки любой власти, которая всерьёз возьмётся за реформы и попытается перевести страну на мирные рельсы.

Прежде чем разбирать это наследство, важно определить точку зрения. Его можно описывать через макроэкономику, отраслевую статистику или институциональные индексы. Здесь фокус смещён на то, как последствия войны почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода в России. В конечном счёте именно это восприятие определит судьбу любых преобразований.

Военное наследство устроено парадоксально. Боевые действия не только разрушали экономику, но и формировали точки вынужденной адаптации, которые при иных политических и институциональных условиях могут стать опорой для перехода. Речь не о поиске «плюсов» в трагедии, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и условным потенциалом.

Россию начала 2020‑х нельзя описывать как исключительно сырьевую экономику. К 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% от всего вывоза. В этой группе были металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годы формировали реальный диверсифицированный сектор, обеспечивавший не только доходы, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на международных рынках.

Именно по этому сегменту война нанесла самый болезненный удар. По оценкам, в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до порядка 150 млрд долларов — почти на четверть ниже показателя 2021 года. Особенно просел высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024‑м оказались примерно на 43% ниже довоенного уровня. Западные рынки для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись, и машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия лишились ключевых покупателей.

Санкции ограничили доступ к критически важным технологиям для обрабатывающих отраслей. В итоге сильнее всего пострадала именно та часть экономики, на которую раньше возлагали надежды диверсификации, тогда как нефтегазовый экспорт за счёт перенастройки логистики удержался заметно лучше. Зависимость от сырья, с которой боролись десятилетиями, стала ещё более жёсткой — и одновременно сопровождалась потерей внешних рынков для несырьевой продукции.

Эти ограничения наложились на старые структурные перекосы. Ещё до 2022 года Россия входила в число стран с рекордной концентрацией богатства и высоким имущественным неравенством. Две десятилетия жёсткой бюджетной политики, при всей её макроэкономической логике, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, дороги, коммунальные сети, социальные объекты.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы теряли налоговые полномочия и превращались в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без денег и прав не способно создавать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда медленно, но последовательно ухудшалась. Суды всё хуже защищали контракт и собственность от вмешательства государства, антимонопольные правила применялись избирательно. В такой деловой среде, где правила могут меняться по усмотрению силовых структур, не возникает долгосрочных инвестиций — она производит короткий горизонт планирования, офшоры и уход в тень.

Война добавила к этому наследству новые процессы, качественно изменившие ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: его вытесняют расширяющиеся бюджетные расходы, усиливающийся административный произвол и рост налоговой нагрузки, а параллельно разрушаются механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес на первых порах получил новые ниши после ухода иностранных компаний и на волне спроса на схемы обхода санкций. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что высока инфляция, кредиты под запретительно дорогой процент, планировать развитие невозможно. С 2026 года резко снижен порог применения упрощённой системы налогообложения — фактически это сигнал: владельцам небольших предприятий в этой модели почти не оставляют места как самостоятельным предпринимателям.

Есть и менее заметная, но принципиальная проблема — макроэкономические дисбалансы, накопленные годами «военного кейнсианства». Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил статистический рост, но этот рост почти не сопровождался увеличением предложения товаров. В результате закрепилась устойчивая инфляция. Банк России реагирует монетарными методами, но не контролирует главный источник давления — военные расходы. Высокая ключевая ставка душит кредитование гражданских отраслей, не достигая цели, потому что оборонные затраты от неё практически не зависят. С 2025 года рост фиксируется в основном в сегментах, связанных с военным производством, тогда как гражданская часть экономики топчется на месте. Этот дисбаланс сам собой не исчезнет, его придётся выправлять целенаправленно.

Формально безработица находится на исторически низких уровнях, но за этой цифрой скрывается куда более сложная картина. Оборонный комплекс обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны сюда дополнительно пришли сотни тысяч сотрудников. Военные предприятия платят так, что гражданские компании не могут конкурировать: инженеры и квалифицированные специалисты, способные создавать инновации, уходят в производство того, что в буквальном смысле сгорает на поле боя.

При этом нельзя преувеличивать масштаб милитаризации. ВПК не является всей экономикой и даже не доминирует по объёму выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но оборонный сектор превратился почти в единственный источник роста: по оценкам аналитиков, в 2025 году на него приходилось около двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что всё хозяйство стало военным, а в том, что главная растущая отрасль производит продукцию, не создающую ни долгосрочных активов, ни гражданских технологий — и обречённую на уничтожение.

Одновременно массовая эмиграция выбила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы. Это усугубило и без того сложную демографическую ситуацию.

Рынок труда в переходный период столкнётся с парадоксом: острый дефицит квалифицированных кадров в тех гражданских секторах, которые должны расти, будет соседствовать с избытком занятых в оборонной промышленности, подлежащей сокращению. Автоматического перетока не произойдёт: высококвалифицированный работник военного завода в депрессивном городе не превращается сам по себе в востребованного специалиста для гражданской отрасли.

Демографический кризис не начался с войной. Страна уже шла по траектории старения населения, низкой рождаемости и сокращения трудоспособной группы. Но война превратила управляемый долгосрочный вызов в острую проблему: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных за рубеж, резкое падение рождаемости. Преодоление последствий потребует десятилетий, масштабных программ переобучения, адресной региональной политики — даже если такие программы окажутся успешными.

Важно понять, что будет с оборонным сектором в случае перемирия без смены политического курса. Военные расходы могут немного снизиться, но вряд ли радикально. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешённого конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в значительной степени милитаризованной. Простое прекращение огня не устраняет структурную проблему, а лишь временно снижает её остроту.

Есть основания говорить уже не только о сохранении и усилении деформаций, но и о стихийной смене экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным задачам, расширение контроля государства над частным сектором — всё это элементы мобилизационной экономики, складывающейся не одним указом, а повседневной практикой чиновников, решающих спущенные сверху задания в условиях растущего дефицита ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне трудно — так же, как после первых советских пятилеток и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночной логике времён НЭПа.

Пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир пережил смену технологической и даже цивилизационной логики. Искусственный интеллект стал частью повседневной когнитивной инфраструктуры сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика уже дешевле традиционной. Автоматизация сделала рентабельным то, что десять лет назад казалось невозможным.

Это не набор отдельных новостей, с которыми можно просто ознакомиться. Речь о смене реальности, которую можно понять только через участие — через практический опыт, ошибки адаптации и формирование новых интуиций о том, как устроен мир. Россия этот опыт в значительной мере пропустила: не потому, что не слышала о новых технологиях, а потому, что была ограничена в полноценном участии.

Отсюда неприятный вывод. Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и компетенций, которую можно восполнить импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — уже часть практики, мыслят иначе, чем те, для кого всё это остаётся абстракцией.

Преобразования в России только начнутся, а мировые правила игры уже сменились. Вернуться к прежней «нормальности» невозможно не только потому, что война разорвала связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и возвращение диаспоры не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже самые правильные на бумаге решения не дадут нужного эффекта.

Несмотря на тяжесть наследства, возможности для выхода существуют. Главный ресурс восстановления связан не с тем, что породила война, а с тем, что станет достижимо после её завершения и изменения политических приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это может дать основной «мирный дивиденд».

Четыре года вынужденной адаптации внутри страны тоже создали несколько точек опоры. Это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который реализуется только при определённых институциональных условиях.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и повышение зарплат. Война резко ускорила переход к «дорогому труду»: мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК обострили нехватку людей. В мирное время этот процесс шёл бы куда медленнее. Сам по себе это не подарок экономике, а жёсткое давление, но дорогой труд во всём мире — мощный стимул к автоматизации и технологической модернизации. Когда наём работников становится дорогим, бизнес вынужден вкладываться в рост производительности. Однако этот механизм заработает только тогда, когда у компаний появится доступ к современному оборудованию и знаниям. Иначе дорогой труд выльется в стагфляцию: издержки растут, выпуск — нет.

Вторая точка — капитал, который санкции фактически заперли внутри страны. Раньше он при любых признаках нестабильности уходил за рубеж, теперь возможности бегства ограничены. При реальной защите прав собственности эти средства могли бы стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий запертый капитал не идёт в производство — он уходит в недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы. Вынужденная локализация превращается в инвестиционный ресурс только там, где предприниматель чувствует защищённость своих активов.

Третья точка — разворот к локальным поставщикам. Санкции заставили крупные компании искать отечественные решения там, где раньше всё закупалось за границей. Несколько корпораций начали целенаправленно выстраивать внутренние производственные цепочки, фактически инвестируя в малый и средний бизнес. Возникли зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но эффект будет позитивным лишь при восстановлении конкурентной среды, иначе локальные поставщики быстро превратятся в новые монополии под защитой государства.

Четвёртая точка — сдвиг в отношении к государственным инвестициям. В течение многих лет разговоры о промышленной политике, масштабной инфраструктурной модернизации и вложениях в человеческий капитал упирались в жёсткий барьер: «резервы важнее расходов, вмешательство государства опасно». Этот барьер частично защищал от расточительства, но блокировал и необходимые шаги. Война пробила этот заслон самым плохим образом, но в результате возникло политическое пространство для обсуждения и реализации целевых государственных вложений в инфраструктуру, технологии, образование. Важно различать государство как инвестора развития и государство как подавляющего собственника и регулятора. Экспансию последнего придётся сворачивать, сохраняя при этом возможность ответственной инвестиционной политики и не отказываясь от фискальной стабилизации на реалистичном горизонте нескольких лет.

Пятая точка — расширенная география деловых связей. В годы изоляции российский бизнес — не только государственный, но и частный — укрепил контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат не стратегического выбора, а вынужденной адаптации, но эти связи уже существуют у конкретных компаний и людей. При смене политических приоритетов их можно использовать как базу для более равноправного сотрудничества, а не только для продажи сырья со скидкой и закупки любых импортных товаров по завышенным ценам.

Все эти опоры дополняют, но не заменяют главный приоритет: восстановление полноценных технологических и торговых связей с развитыми экономиками остаётся ключевым условием настоящей диверсификации.

У этих возможностей есть общий знаменатель: по отдельности и автоматически они не работают. Каждая требует целого набора правовых, институциональных и политических условий. И каждая легко вырождается в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без гарантий — в мёртвые активы, локализация без конкуренции — в монополию, активное государство без контроля — в источник новой ренты. Недостаточно просто «дождаться мира» и надеяться, что рынок всё сделает сам; нужно выстроить конкретную архитектуру, в которой этот потенциал сможет реализоваться.

Экономическое восстановление — не только технический, но и политический процесс. Его исход будут определять не элиты и не активные меньшинства, а «середняки»: домохозяйства, зависящие от стабильных цен, доступной работы и предсказуемого порядка. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым резким сбоям в повседневной жизни. Именно они формируют массовую базу легитимности нового режима — и именно по их ощущениям переход получит поддержку или столкнётся с отторжением.

Чтобы понимать риски, нужно точнее определить, кто стал бенефициаром военной экономики. Речь не о тех, кто сознательно добивался войны и наживался на ней напрямую, а о более широких социальных группах, чьё благосостояние в последние годы зависело от военных расходов и санкционной адаптации.

Первая важная группа — семьи контрактников. Их доходы напрямую зависят от выплат по военной службе и с окончанием боевых действий резко сократятся. По оценкам, речь идёт о благополучии примерно 5–5,5 млн человек.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и смежных производств, около 3,5–4,5 млн занятых (с семьями — 10–12 млн человек). Их трудоустройство полностью завязано на оборонный заказ, но при этом многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, способными при грамотной конверсии стать основой для гражданских отраслей.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, для которых открылись новые ниши после ухода иностранных компаний и введения ограничений на импорт их продукции. Сюда же относится бизнес во внутреннем туризме и общепите, чья выручка выросла из‑за внешней изоляции страны. Называть этих людей «выгодополучателями войны» некорректно: они решали задачу выживания в новых условиях и накопили компетенции, которые могут пригодиться в мирном транзите.

Отдельно стоит отметить четвёртую группу — тех, кто в условиях санкций выстраивал параллельную логистику и искал обходные пути поставок, помогая производителям сохранять деятельность. Здесь напрашивается параллель с 1990‑ми, когда одновременно возник «челночный» бизнес наличных закупок за рубежом и целая индустрия бартерных и взаимозачётных схем. Это была рискованная, но прибыльная предпринимательская активность в серой зоне. В более здоровой институциональной среде подобные навыки могут быть обращены на пользу развития — примерно так, как легализация частного бизнеса в 2000‑е позволила части «теневых» предпринимателей перейти в легальный сектор.

Инструментальных данных для точной оценки численности третьей и четвёртой групп нет, но можно предположить, что суммарно все описанные категории, включая членов семей, охватывают не менее 30–35 млн человек.

Отсюда главный политэкономический риск переходного периода. Если для большинства людей он станет временем падения доходов, ускорения инфляции и нарастающего хаоса, то демократизация будет восприниматься как порядок, принесший свободную конкуренцию и новые возможности меньшинству, а большинству — рост цен и неопределённость. В глазах многих именно так выглядели 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по жёсткой управляемости, на которой держится нынешняя модель власти.

Это не означает, что ради лояльности названных групп следует отказываться от реформ. Это означает, что сами реформы нужно проектировать с учётом того, как они будут ощущаться конкретными людьми, и каковы их страхи, ожидания и горизонт планирования. Разных «бенефициаров» военной экономики нельзя рассматривать как однородный блок — к ним нужны разные инструменты и темпы изменений.

Наследие военной экономики тяжёлое, но не безнадёжное. Потенциал для восстановления существует, но сам по себе он не сработает. Большинство граждан будет оценивать переход по состоянию собственного кошелька и ощущению порядка, а не по агрегированным макроэкономическим показателям.

Из этого следует практический вывод: экономическая политика переходного периода не может строиться как обещание немедленного процветания, как курс на тотальное возмездие или как попытка просто вернуться к «норме» начала 2000‑х, которой больше нет и быть не может.

Какой должна быть реальная стратегия экономического транзита, какие приоритеты и инструменты ей необходимы — предмет дальнейшего обсуждения, которому предстоит занять центральное место в повестке будущего мирного развития.